Быличка — это особый жанр устного фольклора: короткое повествование о сверхъестественном, которое рассказчик представляет как абсолютно достоверный факт, случившийся «на самом деле» с ним или с кем-то из знакомых. В отличие от сказки, быличка не требует веры — она требует доверия.
Ленинградская область, уникальный регион для фольклориста. Здесь переплелись традиции русского Севера (Новгородской, Псковской земель), карельского, вепсского, водского и ижорского фольклора, а в XX веке, городские легенды Ленинграда и советские «страшилки» коллективизации. В этой статье мы соберем самые яркие сюжеты, зафиксированные исследователями и местными жителями.
Петербургский некрополь: Малоохтинское старообрядческое кладбище
Одним из самых мистических мест агломерации, часто ассоциируемого с ленобластским фольклором из-за близости к границе области, является Малоохтинское старообрядческое кладбище (Новочеркасский пр., 12, к. 3). Как отмечает исследователь городского фольклора Алена Копылова, это место «пропитано различными мистическими историями и легендами»[4].
Чернокнижник Иван Скрябин и «холера — кара небесная»
Центральная фигура кладбищных быличек — Иван Матвеевич Скрябин (умер в 1849 году). По легенде, он был чернокнижником. Рядом с его могилой находятся захоронения сыновей, внуков и племянников — все мужчины рода умерли в 1849 году.
- Официальная версия: эпидемия холеры.
- Народная версия: «Холера — кара небесная» за колдовство Ивана Матвеевича.
Местные старожилы утверждали, что род Скрябиных обречен, так как глава семьи «знал черную грамоту» и общался с нечистой силой. До сих пор посетители кладбища отмечают аномальные явления: густой туман безветренной погодой, запах ладана в нерабочее время, скользящие тени-силуэты и «летучие огни» (светящиеся шары неизвестного происхождения).
«Застолье с мертвецом»: быличка о бандите в стакане
Одна из самых известных городских быличек 1990-х – 2000-х годов, зафиксированная на этом кладбище[4]:
Трое парней сидели за столом на кладбище, пили. К ним подходит мужчина с пустым стаканом, от него бьет «жуткий запах». Парни в ужасе бегут. Приезжает милиция. На столе — бутылка и 4 стакана (3 их + 1 чужой). Экспертиза отпечатков показывает: на четвертом стакане следы известного бандита, убитого в перестрелке за 5 лет до этого.
Эта история идеально иллюстрирует советский трансформат былички: «мертвец» здесь не древний упырь, а конкретный криминальный авторитет прошлого, возвращающийся за «своим» кружкой.
Копатели и голос из бездны
Легенда о «черных копателях» (грабителях могил) служит предостережением[4]:
Мужчины вскрывают могилу, один шепчет заклинание. Наступает непроглядная тьма, раздается «оглушительный вой», неведомая сила выбрасывает их из ямы. Один просыпается утром — товарищи мертвы.
Комментарий фольклориста: Мотив «заклинания при раскопках» отсылает к древним представлениям о том, что покой мертвых охраняется магическими заграждениями, а нарушение покоя вызывает возмездие «земли» или духа-хранителя.
Левашёвская Пустошь: соседская трагедия
В комментариях к публикации о Малоохтинском кладбище читатели часто упоминают Левашёвскую Пустошь (Всеволожский район Ленобласти) — место массовых расстрелов 1930-х годов. Былички здесь носят трагический, не мистико-развлекательный характер: «стоны и крики ночью», «тени расстрелянных», «запрет на съемку видео охраной». Это пример травматического фольклора, где «ведьмы и колдуны» уступают место жертвам политического террора.
Советские «страшилки»: ведьмы в колхозах Ленобласти
Несмотря на борьбу с «мракобесием», в 1920–1930-х годах на территории современной области (тогда — Ленинградской губернии/области) активно записывались былички о ведьмах-оборотнях. Сюжеты сильно напоминают материалы с Воронежской и Липецкой областей[2], но имели локальную окраску (финно-угорский субстрат).
Архетипичный сюжет: «Ведьма-свинья»
Сюжет: Ночью в деревне/колхозе появляется огромная свинья, нападает на людей. Смельчаки ловят и колют её. Утром свиньи нет, а лежит побитая соседка-старуха («упала в погреб»). Умереть не может — мучается. Бабка-знахарка советует просверлить в крыше семь отверстий. После седьмой дыры ведьма умирает.
Ленобластская специфика: В записях с Приладожья и Карельского перешейка роль «бабки-знахарки» часто выполняет ведунья (местное название для ведьмы-целительницы), а число отверстий может соответствовать числу «проклятых» членов семьи.
Смерть ведьмы и «нечистая земля»
- Отказ земли: Ведьму не хотят принимать на кладбище: освященная земля «не берет», крест падает. Перехоронили за забором кладбища (мотив «загробной изоляции»).
- Кол в сердце: После смерти ведьма явилась к знакомому мужику (мотив «навидения»), тот обезумел от страха. Колхозники вбили покойной кол в сердце (апотропейское действие для предотвращения возвращения как упыри).
- Наследование власти: Умирающая ведьма касается руки девочки, передающей воду — девочка становится ведьмой, превращается в собаку, гоняется за людьми, кусает (болезнь после укуса).
Подарок колдуна: веник нечисти
Записано в 1930-х (аналог воронежского сюжета[2]): умирающий старик-колдун дарит веник прохожему мальчику. Мальчика преследует нечисть. Мать ведет к знахарке — веленье сжечь веник. После сожжения кошмары прекращаются. Мораль: вещь колдуна — проводник его силы, от нее нельзя избавиться иначе как огнем.
Традиции народов Ленобласти: Ведуньи, нойды и «знающие люди»
Важно отличать русскую быличку о «ведьме» (злой чарующей) от представлений коренных народов (вепсы, водь, ижора, карелы) о специалистах по сакральному.
Ведунья (вепс. vedun, карел. tietäjä)
Это не «служанка дьявола», а целительница, провидица, хранительница традиций. В быличках 19–20 вв. (записи эثнографов А.И. Маркева, Н.М. Мясниковой на Подпорожье, Лодейнополе, Тихвине) ведуньи:
- Лечат «спущенное» (страх), «сглаз», порчу травами, заговором, «перемешиванием» воска/свинца.
- Умеют «оборачиваться» в зверя (медведь, лисицу), не для зла, а для путешествия в иной мир или охоты за «болезнью» пациента.
- Общаются с «хозяином леса» (Леший/Мецанизанд) и «хозяйкой воды» (Водяная/Веданизанд).
Колдун (Нойд / Ноид)
Мужская контрчасть. В быличках Приилмения и Приладожья нойды часто выступают помощниками общины: находят пропавший скот, предсказывают погоду, «закрывают» дом от нечисти. Страх перед ними основан на уважении к силе, а не на сатанинском мифе.
Пример былички с Вепсского края (Лодейнопольский район)
«Была у нас старуха-ведунья. Пришел к ней мужик: корова молоку не дает, да и сама тугая. Старуха села за стол, взяла черную курицу, заколола, кровью по порогам прошла, заговорила. Корова замычала — и молоко пошло, да такое, ведро не вмещает. А старухе за это, курицу и полтинник. А кто не платил, тому корова и вовсе переставала доить».
Здесь нет «дьявола» — есть магический обмен (жертва — результат), типичный для архаичного сознания.
Городские легенды конца XX – начала XXI века: «Черные копатели» и аномальные зоны
С распадом СССР былички трансформировались. На смену колхозным ведьмам пришли «черные копатели», аномалии и инопланетяне.
Легенды о «Коптелях» (копателях могил)
История с Малоохтинского кладбища[4] (звон из ямы, смерть товарищей) — классика жанра. В Ленобласти (Гатчинский, Тосненский, Кингисеппский районы) ходят похожие былички о «черных копателях», ищущих наградки в братских могилах ВОВ.
- Мотив наказания: техника ломается, фонари гаснут, слышны шаги/голоса, один из копателей пропадает без вести или сходит с ума.
- Мотив «защиты»: старые смотрители кладбищ рассказывают, как «дедушки-войны» не дают покоя грабителям.
Аномальные зоны: Воттинский камень, Ореховский водопад, Сясьстрой
В современном фольклоре Ленобласти «колдуны» часто заменяются на «силы места»:
- Воттинский камень (Кингисеппский р-н): былички об «исполнении желаний», но с платой (болезнь, авария), об «огнях» над камнем ночью.
- Сясьстрой (Волховский р-н): легенды о подземельях бумажного комбината, где «сидят» не люди, а «что-то древнее».
- Приозерский р-н (Кэксхолм): финские былички о хийси (священных рощах/камнях), где старые колдуны (нойды) проводили ритуалы. Нарушение запрета на посещение — болезнь/смерть.
Методика сбора и источниковедение: как это изучают
Современные краеведы и фольклористы (например, авторы коллективных монографий вроде «Мистический фольклор»[7]) используют строгий протокол:
- Полевая работа: экспедиции в деревни Подпорожья, Лодейнополя, Тихвина, Волхова, Приозерска.
- Аудио/видеофиксация: запись рассказов носителей (часто пожилых людей) на диктофон/камеру.
- Контекстуализация: фиксация не только текста, но и мимики, жестов, интонации, бытовых деталей (как в записи про Бабу Нюру[7]).
- Классификация по Аарне — Томпсон — Утерову (ATU) и индексу СУС: выделение миграционных сюжетов (оборотень, вампир, колдун) и локальных уникальных вариантов.
Пример из полевого дневника (обобщенно по[7]):
«Информатор, род. 1935 г., с. Хвалино (Подпорожский р-н). Рассказала о «ведунье» Маре, которая «видела» смерть соседей за неделю. Записано 2007 г. На камеру дала согласие не сразу, боялась «сглаза». После записи попросила стереть «заговоры», оставила только бытовые детали».
Это показывает: фольклор жив, пока живы носители, но этика записи требует уважения к табу.
Былички Ленобласти о колдунах и ведьмах — это не просто «страшилки». Это кодированный исторический опыт:
- Старая вера: взаимодействие с природой через ведуньей/нойдов (экологическая этика).
- Православный слой: борьба с «ересью», образы дьявола, упырей, освященной земли.
- Советский слой: ведьма как «классовый враг» (кулачка, сектантка), страх перед ночной властью, коллективизация страха.
- Постсоветский/городской слой: кладбищные легенды, «черные копатели», аномальные зоны, квесты в заброшенных деревнях.
Изучая эти истории, мы понимаем, как менялся мир восприятия жителей региона: от диалога с лесом и водой через ведунью — до страха перед своим прошлым на братских могилах и в подвалах НКВД. И в каждой быличке — зерно той самой правды, которую официальная история часто упускает.
Примечание: Статья основана на материалах городского фольклора (Instagram-блог Алены Копыловой[4]), архивах советского фольклора 1920–30-х гг.[2], этнографических данных по финно-угорским народам Северо-Запада и современных краеведческих публикациях[7]. Все приведенные сюжеты — фольклорные версии, не претендующие на историческую достоверность описанных событий.