В глубине Пермского края, на правом берегу реки Колва, стоит Чердынь — древнейший русский город на Урале, основанный в середине XV века. Это место, где веками переплетались судьбы коми-пермяков, коми-зырян и русских поселенцев, где православная вера соседствовала с архаичными языческими обрядами, а фигура колдуна (или «знающего») занимала центральное место в традиционной культуре. Статья посвящена феномену чердынских колдунов, их социальной роли, ритуалам и отражению в исторических источниках.
География и этимология: Крайние земли
Чердынь лежит в северной части Пермского края. Происхождение названия города до сих пор вызывает споры у лингвистов, однако наиболее вероятная версия указывает на коми-пермяцкие и коми-зырянские корни:
- «Чер» — приток, река;
- «Дын» — устье, конfluence.
Таким образом, Чердынь — это «устье притоки» (реки Чердынки впадающей в Колву). В XVI–XVIII веках Чердынский уезд был гигантским административно-территориальным образованием Пермской губернии: его площадь составляла 70 790 км² (62 200 кв. верст). На севере и северо-западе он граничил с Вологодской губернией, на северо-востоке — с Тобольской, на западе, с Вятской. Эти бездорожные тайги и суровые реки стали колыбелью уникального сакрального ландшафта.
Исторический контекст: От язычества к православию
Основанная в XV веке, Чердынь стала первой русской опорой на Урале и древней православной обителью пермских святых, Герасима, Питирима, Ионы. Именно они крестили и обращали в православную веру коми-пермяков и коми-зырян. Однако процесс крещения был формальным во многом: народная вера оставалась глубоко синкретичной. Православные праздники накладывались на календарь предков, а святые приобретали черты древних духов-хозяев природы.
В этой среде формировался особый тип магического практика — «знающий» (колдун, знахарь, шаман). Их деятельность была тесно связана с народными обрядами: защита от нечистой силы, лечение травмами и заговорами, гадание, воздействие на погоду и скот.
Научный взгляд: Медико-статистическое описание 1883 года
Уникальным источником, зафиксировавшим быт и верования чердынского края на рубеже XIX–XX веков, стал труд земского врача М.М. Чашницкого «Материалы к исследованию Чердынского уезда в медико-статистическом и санитарном отношениях» (Пермь, 1883). Врач подробно описал санитарное состояние поселений, но не менее ценны его этнографические наблюдения над «колдовством» как формой народной медицины и социального контроля.
Чашницкий отмечал, что в уезде процветала деятельность знахарей, шаманов и колдунов, объединенных понятием «знающие». К ним обращались при болезнях людей и скота, при эпидемиях, неурожае, а также для снятия порчи и сглаза. Власти боролись с этим явлением административно, но народ не видел альтернативы официальной медицине, которой в тайге практически не существовало.
Портрет чердынского колдуна: Типология «знающих»
В чердынском фольклоре и практике не было единого типа «колдуна». Существовала иерархия и функциональное разделение:
Колдуны (в узком, часто негативном смысле)
Фигуры амбивалентные. С одной стороны, их винили в погибшем урожае, эпидемиях, гневе нечистой силы. О них слагали пугающие легенды, подобные былинным образам Черномора (хотя пушкинский образ — литературная стилизация, в народе существовали свои «хозяева леса» и «водяные»). С другой стороны, именно к ним обращались за помощью в безнадежных случаях, и их слова вслушивались как закон.
Знахари и травники
Специализировались на лечении травами, минеральными водами, заговорами над водой. Их магия была «белою», направленной на исцеление. Часто были женщинами (колдуньями/знахарками).
Шаманы (у коми-пермяков и коми-зырян)
Сохраняли архаичную традицию экстатического перехода в иные миры за помощью духов-помощников (айбов). Барабан, костюм, камлание, атрибуты их власти. Русское население переняло у них многие магические техники.
Уникальный ритуал: «Перенос порчи» (По данным источников)
Одним из самых страшных и показательных обрядов, зафиксированных в чердынском фольклоре (и упомянутых в архивных материалах), был ритуал переноса порчи (повреда, сглаз) с одного субъекта на другой.
«Он переносил ее с худшей скотины на лучшую, а с женщины непременно на мужчину, со старика на юношу и т. д. Прибавляли еще, что колдун иначе поступать и не может; если бы он вздумал воспротивиться переносу порчи, то дьявол удавил бы его самого».
Этот фрагмент раскрыет ключевую мифологическую установку:
- Иерархия жертв: Порча «стекала» вниз по социальной и биологической лестнице: от ценного к дешевому, от сильного к слабому (женщина → мужчина, старик → юноша, лучшая скотина → худшая). Это отражало патриархальную иерархию и страх потери главного ресурса — трудоспособных мужчин и продуктивного скота.
- Отсутствие свободы воли у колдуна: Колдун выступал не как волевое лицо, а как инструмент/посредник. Сопротивление силе (дьяволу/нечистой силе) грозило смертью самого практика («дьявол удавил бы его самого»). Это снимало с колдуна моральную ответственность, но делало его заложником своей силы.
Социальная функция: Страх и необходимость
Почему народ, боясь колдунов, продолжал их кормить, уважать и тайно консультироваться?
- Дефицит официальной власти и медицины: В 70-тысячном уезде с населением, рассеянным по хуторам и зимовьям, врач и поп были недоступны для большинства.
- Контроль девиантного поведения: Страх «попорочить» заставлял соблюдать нормы общения, не отказывать в милостыне странникам и беднякам (потенциальным колдунам).
- Объяснение хаоса: Неурожай, морозы, болезни скота получали антропоморфное объяснение: «колдун поручил», «сосед заглазал». Это снимало тревогу неопределенности.
Архивные следы: Дела и документы
В Государственном архиве Пермского края сохраняются документы, косвенно подтверждающие масштаб феномена. Например, Фонд 13, Оп. 1, Д. 651 — «Дело об излишних сборах денег на рекрутскую повинность с крестьян… Чердынского уезда». Хотя дело касается финансов, рекрутские наборы и связанные с ними сборы часто провоцировали волну обвинений в колдовстве: уходили мужчины, оставались уязвимые женщины и старики, росла социальная напряженность, и «колдуны» становились козлами отпущения.
Также известно о деятельности купца 1-й гильдии, крупнейшего пароходовладельца Пермской губернии, одного из учредителей Чердынского краеведческого музея (Вильгорт, Чердынский уезд), который собирал предметы быта и, возможно, артефакты «колдовской» практики, спасая их для науки.
Наследие и современность
Сегодня Чердынь — это музей под открытым небом. Официальное колдовство исчезло, но архетипы живы:
- В фольклоре и туризме: маршруты «по следам чердынских шаманов».
- В языке: выражения «попорочить», «заглазать», «снять порчу» остались в активном лексиконе северян.
- В этнографии: работы исследователей (продолжателей дела Чашницкого) фиксируют остатки традиций у старожилов.
Важно отличать историческую реальность от современных спекуляций. Интернет полон предложений «стать колдуном пошагово», рецептов белорусских «колдунов» (картофельных zraз) и видеороликов с «колдованием» на YouTube. Это информационный шум, не имеющий отношения к суровой реальности чердынского края XIX века, где колдовство было не развлечением, а системой выживания.
Чердынские колдуны, это не персонажи сказок, а реальные социальные акторы периферийного русского общества XVIII–XIX веков. Они заполняли вакуум медицины, права и психологической помощи в условиях экстремального Севера. Их практика, описанная врачом Чашницким и зафиксированная в архивах, демонстрирует удивительную живучесть архаических верований (коми-пермяцких и русских) под покровом официального православия. История чердынских «знающих» — это страница истории народной культуры Урала, требующая не осуждения или мистификации, а серьезного этнографического и исторического изучения.
Статья подготовлена на основе исторических источников: трудов М.М. Чашницкого (1883), данных по истории Чердынского уезда Пермской губернии, архивных фондов ГАПК и фольклорно-этнографических материалов.